Север | интервью

Алла Болотова:
«Закрытие населённого пункта — это травма для тех, кто в нём жил, кто его строил и обустраивал»

Мурманск
Фото: Дмитрий Чистопрудов
О Севере среднестатистический житель «большой земли» знает немного. Для него это, скорее, набор мифов и «горячие» новости о гибели белых медведей или разбившемся самолёте, чем представление о том, чем живут и с какими проблемами сталкиваются в Заполярье. Анна Груздева поговорила о Севере с Аллой Болотовой — социологом и научным сотрудником программы «Североведение» факультета антропологии Европейского университета в Санкт-Петербурге. Алла рассказала о том, почему люди привязываются к заполярным территориям, чем российский Север отличается от европейского и с какими актуальными вызовами сталкиваются молодые северяне.
Алла Болотова, научный сотрудник программы «Североведение»
Европейского университета в Санкт-Петербурге.

Область научных интересов: социология и антропология окружающей среды,
экологическая история, арктическая антропология, добывающая промышленность в Арктике,
чувство привязанности к месту, устная история, визуальная социология и антропология.
— Как в вашей жизни — профессиональной, личной — появился Север? И что вас больше всего в нём вдохновляет?
— Север в моей жизни появился с её началом — я родилась в маленьком индустриальном городке в Мурманской области и прожила там всё детство до окончания школы. Потом уехала учиться в Петербург и осела там, а на Севере стала бывать редко, во время поездок к родителям. Уже после окончания Европейского университета в Санкт-Петербурге я попала в команду международного исследовательского проекта BOREAS-MOVE-INNOCOM «Локальность, мобильность и устойчивость в северных индустриальных городах» и начала проводить полевые социологические исследования в Мурманской области.

В этом проекте мы изучали процессы мобильности и закрепления населения индустриальных городов северо-запада России и Сибири. Собирали биографические интервью в Мурманской области и в Ямало-Ненецком округе, анализировали жизненные траектории приезжего населения северных городов. Руководителем проекта был Флориан Штаммлер, социальный антрополог из университета Лапландии, и постепенно он «обратил» меня из социологии в социальную антропологию. На протяжении четырёх лет я постоянно ездила «в поле»: жила подолгу в городах и посёлках, включённых в исследование, брала интервью и вела наблюдения. Тогда и появился Север уже в моей профессиональной жизни — на основе материалов, собранных в этом проекте, я написала и защитила диссертацию в университете Лапландии.
— Что вас больше всего вдохновляет в Севере?

— Больше всего — пространство Севера, его природа и люди. Всегда замирает сердце, когда вижу лаконичный пейзаж северных сопок, гор и озёр, люблю часто возникающее на Севере ощущение простора, свободы и простоты. И особенно остро это ощущается после прекрасного, но несколько вычурного Питера.

— Как думаете, почему люди глубоко эмоционально привязываются к Северу? Есть этому какие-то психологические объяснения? Ведь на Севере экстремальные условия для жизни: морозы, долгая полярная ночь, почти весь год снег, удалённость от «большой земли».

— У вас получилась несколько провокационная постановка вопроса. Предполагается, что жить на Севере заведомо тяжелее и труднее, нежели в других местах, причём для всех. Что человек там только и делает, что выживает и борется. Но люди же очень разные. Есть множество коренных народов, для которых Арктика — это дом, в котором они могут жить так, как привыкли, как жили их предки. Да и в городах есть те, кому на Севере физически легче и комфортнее, потому что они не любят жару, например. Есть люди, которые ценят особую социальную среду, сформировавшуюся на Севере, а в других местах чувствуют себя чужаками.

Человек, попавший в тяжёлые жизненные испытания и сложные ситуации, спустя какое-то время нередко вспоминает о них как о важных и решающих для его формирования. Так и Север ставит людей в условия, в которых нужна мобилизация и собранность, важна поддержка и взаимовыручка. Таким образом он оказывается средой, стимулирующей проявление важных и неординарных человеческих качеств, которые в обычных условиях остаются невостребованными.
А ещё в советское время многие приезжали буквально «на пустое место» — строить новые предприятия и города при них. Представляете, с какими сложностями сталкиваются люди, строящие город с нуля в северных условиях?
Вот в результате и сформировалась некая общность людей, прошедших вместе испытания и трудности и выдержавших их. Характерно, что молодое поколение уже меньше привязано к Северу эмоционально, в частности потому, что выросло в комфортных городах, а не строило их вместе с друзьями.
— Наш фоторедактор предположила, что любовь многих людей к Северу — это специфическая вариация стокгольмского синдрома, когда между жертвой и её захватчиком устанавливается психологическая связь. Примерно так: люди, попадая на Север, вынуждены бороться за выживание, как-то взаимодействовать с условными «захватчиками» — суровой природой, климатом и другими вещами.
— Метафора жертвы и захватчика как объяснение привязанности к Северу мне совсем не близка. Она связана с модернистским проектом покорения природы, провозглашающим, что природа — это то, с чем надо бороться, враг, которого нужно победить. Но разве коренные народы борются с природой? Нет, они живут в своей родной среде, с детства умеют за ней наблюдать и чувствовать её. Да, действительно, в советское время люди массово ехали в Арктику строить новые города и осваивать Север. Однако постепенно и жители городов привыкли к северным условиям. И теперь, вне своих рабочих мест, они не борются за выживание и покоряют природу, а скорее очаровываются неброской красотой северных ландшафтов.

— Можно немного подробнее про модернистский проект? Почему природа, в нашем случае северная природа, была «врагом, которого нужно победить»?
— Это большая сложная тема. В двух словах.
Природа — это классический враг государства эпохи модерна. Она рассматривается как угроза безопасности и благополучию, поэтому её нужно покорить, окультурить и использовать ресурсы на благо общества.
Развивая науку и технологии, человек устанавливал контроль над природными стихиями. В Советском Союзе индустриализация также проходила под лозунгами борьбы с природой, однако её обновление и переделка были тесно связаны с социальными преобразованиями общества — формированием «нового (советского) человека».
ЧУКОТКА, ГУЛАГ
Фото: Сергей Доля
— «Покорение Севера» — это стратегический проект СССР? Многие северяне говорят, что после окончания вуза у них было несколько вариантов, куда отправиться работать: на материк или на Север. Многие выбирали Север, часто они поясняют, что «ехали за романтикой», что «Север манил». Есть ли в этих устоявшихся фразах отголосок проекта по освоению Арктики?

— Давайте посмотрим отдельно на государственную стратегию освоения Севера и на жизненные стратегии людей, приехавших работать на Север. Советское государство начало осваивать Север вскоре после революции 1917 года, и, в общем-то, для СССР Арктика всегда была одним из наиважнейших геополитических регионов. Масштабное освоение северных территорий было связано прежде всего с форсированной индустриализацией и необходимостью разрабатывать природные ресурсы внутри страны: требовалось срочно избавиться от экспортной зависимости и обеспечить сырьём многочисленные стройки. И тут мы видим ключевой рубеж в способе освоения Севера: какая рабочая сила использовалась до смерти Сталина, а какая — после.
После хрущёвских амнистий и сокращения масштабов ГУЛАГа стало попросту некому работать на северных стройках — тогда и стала набирать обороты идеологическая кампания за освоение Севера, начатая ещё в 1930-е годы.
Она удачно наложилась на общий дух того времени — романтическую тягу к путешествиям и дальним краям. Показательно, что в 1970-х культовой книгой стал роман Олега Куваева «Территория» о поисках золота на Чукотке и о том, как люди проявляют себя на Севере.

Конечно, не все ехали на Север из романтических побуждений. Кто-то хотел заработать денег на машину или на квартиру, кто-то — сделать быструю карьеру, а кто-то — просто за компанию с друзьями. К тому же в СССР действовала система планового распределения после получения специального и высшего образования: каждый выпускник был обязан отработать несколько лет по направлению учебного заведения. Многие северяне говорят, что из предложенных им вариантов распределения после учебы они выбрали самый удалённый. Считалось престижным поехать в Сибирь, на Сахалин, на Камчатку. Сейчас люди, приехавшие на Север в те годы, часто говорят: мы ехали на три года, а остались на 33.
 — А как думаете, почему оставались на 33 года? Всё-таки хочется понять, что ещё могло привязывать людей к территории за Полярным кругом. Например, жители Диксона вспоминают, как было непросто жить в 1980-е: воду приходилось привозить в цистернах и таскать её на верхние этажи, квартиры давали далеко не сразу. То есть даже столкнувшись со многими трудностями после приезда на Север, отработав после вуза положенные несколько лет, люди оставались, а потом даже перевозили родственников. Конечно, у кого-то появлялась семья, оседали.

— Дело ещё и в том, что мы с вами сейчас встречаем на Севере именно тех, кто остался. А ведь многие приезжали и вскоре уезжали обратно, столкнувшись со всеми трудностями, которые вы перечислили. Но их мы не встречаем.
А те, кто остался — они за что-то зацепились, и у каждого был свой «крючок». Один мой собеседник рассказывал, что он приехал на Кольский полуостров с Урала работать, услышав от друга, какая там отличная рыбалка и охота.
А потом просто влюбился в эти края и осел, только вот охотиться почти сразу перестал: «стало жалко птичек и зайчиков». Чтобы понять, почему люди оставались, важно представить атмосферу 1950—1960-х годов, когда были основаны многие города. Тогда в Арктику шёл поток людей, в основном молодых, 20—30-летних, которые вместе начинали новое дело, строили и благоустраивали города, решали трудности, веселились. И, как вы говорите, появлялись семьи. А что может лучше привязать человека к месту, чем семья, дети и компания близких по духу и опыту сверстников?
ДИКСОН «НА КРАЮ СНЕГА»
Фото: Антон Петров
— На ваш взгляд, есть разница между теми, кто приехал на Север в молодости, и теми, кто там родился?

— У молодого поколения, детей тех, кто приехал осваивать Арктику в советское время, теперь новый актуальный вызов — отъезд с Севера. К этому выбору их подталкивает всё: родители, школа, друзья, да и просто разлитая в воздухе всеобщая уверенность «с Севера надо валить». Вот эта уверенность объединяет сейчас все северные регионы — от Мурманской области до Чукотки. Она слабее только среди коренных народов. Не все уезжают, конечно, но почти все думают об этом. Что это — новый дух времени? Отклик общества на постсоветскую «заброшенность» северных городов?
Советское государство превозносило «покорителей Севера» и создавало своего рода «северную элиту», а сейчас и государство, и промышленные корпорации, скорее, уходят от решения актуальных проблем.
Поэтому и уезжают многие молодые люди, как прагматически, так и романтически настроенные, и ищут себя в других местах. Хотя в материальном плане сейчас на Севере даже лучше, чем в советское время: больше покупают, лучше едят, живут в отдельных квартирах. Но почему-то этого недостаточно, и довольно часто встречается какая-то тотальная тревожность, неуверенность в завтрашнем дне.
ПЕВЕК
Фото: Сергей Доля
— Мне кажется, что тревожность происходит, в частности, от того, что сейчас во многих северных городах и посёлках нет такой активной культурной жизни, как в советское время. Люди это интуитивно понимают, поэтому и переживают, что сейчас «не то», подразумевая не только закрытие рыбзаводов, портов и метеостанций, но и нехватку музеев, галерей, фестивалей, праздников, футбольных площадок. Мне кажется, что в Арктике и в целом в России культура — это такой же важный капитал, даже более ценный, чем нефть, газ и платина. Но про это забывают, поэтому люди уезжают.
— Культура, безусловно, очень важна, особенно когда она создаётся самими местными жителями. Многие северяне старшего поколения с ностальгией вспоминают советское время, когда практически каждый пел в хоре, участвовал в концертах и постановках. Самодеятельность в культурной сфере в то время стала массовой, она была частью повседневной жизни. А в Мурманской области, где я провожу свои исследования, мне рассказывали, как в советское время специально летали в Ленинград и Москву на концерты, в театр и на соревнования. Сейчас молодёжь в северных городах часто жалуется на нехватку развлечений, имея в виду именно события, которые можно «потребить». Наличие возможностей для собственного творческого развития стало менее важно. Во многих городах и посёлках по-прежнему активно работают Дома культуры и творческие клубы, но это теперь скорее досуг для энтузиастов. Есть ли здесь что-то специфическое для Арктики, сложно сказать. Думаю, похожие изменения произошли везде в России: другое время — другие потребности у молодёжи.
— А можно ли удержать людей на Севере, если будет грамотная культурная политика?
— Тут возникает вопрос: а зачем нужно удерживать людей на Севере? Если всё с той же целью освоения природных ресурсов, то, возможно, население и должно постепенно уменьшаться. По той простой причине, что на современных производствах многие процессы автоматизируются и для их осуществления требуется гораздо меньше людей. То есть численность населения индустриальных городов, скорее всего, продолжит снижаться, потому что люди, которые не находят применения своим навыкам, будут продолжать уезжать. А вот тех, кто профессионально востребован именно на Севере, грамотная культурная политика удержать, безусловно, может. Для комфортной жизни горожанам нужна разнообразная культурная среда, множество интересных событий, мероприятий, фестивалей.

Как думаете, приоритеты государства в отношении Арктики не изменятся, её и дальше будут развивать с точки зрения добычи полезных ископаемых и охраны границ? Станет ли наш Север в какой-то момент местом, где останутся одни вахтовики и не станется людей, которые захотят вписать Заполярье не только в трудовую книжку, но и в свою личную, семейную биографию?

— Геополитические и экономические цели освоения Арктики останутся прежними, но, думаю, наш Север уже невозможно превратить в место, где работают только вахтовики. Численность постоянного населения в арктической зоне продолжит убывать, исчезнут отдельные посёлки, особенно в самых отдалённых от центра регионах, будут уменьшаться города, но российская Арктика так и останется самым населённым арктическим регионом в мире.
Чиновники часто недооценивают эмоциональную привязанность людей к своим городам и посёлкам. Любое закрытие населённого пункта — это травма для тех, кто в нём жил, кто его строил и обустраивал.
Показательно, что государственные программы по переселению неработающего населения с Севера не были особо успешны. Их использовали для улучшения жилищных условий в семьях, но часто в квартиры в средней полосе, полученные пенсионерами, переселялись только их дети и внуки, а пожилые люди оставались. Эти программы воспринимались как справедливая компенсация со стороны государства за тяготы жизни и работы на Севере.
ЧУКОТКА
Фото: Тимур Ахметов
— Можно услышать много историй о том, что пенсионеры часто остаются на Севере, потому что бояться умереть, заболеть, переехав на материк — в незнакомую, чужую среду.
— Действительно, многим пенсионерам крайне сложно решиться на радикальные перемены. Да и опасения, вроде тех, что вы упомянули, передаются из уст в уста и предостерегают от резкой смены места жительства. Поэтому из Мурманской области, например, часто переезжают в Вологодскую и Ленинградскую области — климат в этих регионах помягче, чем на Севере, но всё-таки это не юг, нет резкого контраста. Ещё многие едут туда, куда уже переехали знакомые северяне, чтобы было с кем пообщаться и к кому обратиться за поддержкой в трудной ситуации.

— Мы беседуем про Север России, а можно ли вообще говорить о нём как о едином историческом, ментальном, климатическом, социально-экономическом пространстве страны? Или Мурманск, Диксон, Норильск, Архангельск, Петропавловск-Камчатский — это всё-таки очень разные места?

 — Это одновременно и похожие, и разные места. Похожие, потому что советская унификация была вполне успешна. Приезжая в любой из этих регионов, мы видим одинаковые здания и слышим сходные жизненные истории. В то же время, регионы имеют разную историю, различаются по степени транспортной доступности, в них живут разные коренные народы, да и климат разный. Мурманск севернее Норильска, но благодаря влиянию Гольфстрима зимы там гораздо мягче.
И всё-таки проблемы всех северных регионов — высокая стоимость коммунальных услуг, дороговизна товаров, плохая экологическая обстановка — очень похожи, потому что многие из них порождены советской моделью освоения Севера.
А вот решение этих проблем на местах может сильно отличаться, именно это мы и показываем в наших исследованиях. Поэтому можно говорить о российском Севере в целом, не забывая при этом о разнообразии слагающих его малых «северов».
ТРОМСЁ, НОРВЕГИЯ
Фото: Валерий Белов
— Если говорить, например, о европейском Севере, по каким параметрам он ощутимо отличается от нашего? Вы ведь окончили аспирантуру Университета Лапландии. Если набрать в гугле «Финляндия зимой», то появятся картинки сказочных посёлков на берегу замёрзших озёр, пряничных домиков, оленей. А если искать «Норильск зимой», получишь суровые фотографии, на которых люди выкапывают свои машины из-под гигантских сугробов, и демотиваторы в духе «-54ºC. Расскажи им, как тебе плохо в Москве без снега».
— Да, согласна с вами, в Финляндии вообще не чувствуется надрыва и суровости, когда говорят о Севере. Лапландия ассоциируется прежде всего с Санта-Клаусом и саами, и жизнь там ненамного суровее, чем в Южной и Центральной Финляндии. Людей меньше, плотность населения совсем небольшая, но всё очень удобно обустроено, как и везде в Финляндии. Не стоит забывать о климатических различиях: благодаря Гольфстриму ни в Финляндии и Норвегии, ни в Мурманской области никогда не бывает таких суровых морозов, как, например, в Норильске. Но культурные особенности и историческое наследие играют большую роль в различии между нашим и европейским Севером. Повторюсь, что советская унификация была очень успешной.

— Чем отличается европейский Север? Тем, что там осталась самобытность, связь не только с историей XX века, но и историей предыдущих столетий?

 — Да, эта связь ощущается в некоторых местах, но тоже не везде. Кроме того, города в принципе выглядят по-другому: в Финляндии, да и в других скандинавских странах, люди предпочитают жить не в квартирах, а в частных домах. Это накладывает отпечаток на облик города. Например, финский город Рованиеми, в котором я работала и училась, по численности населения вполне сопоставим с городом Апатиты в Мурманской области. Однако он занимает во много раз более обширную территорию, потому что застроен преимущественно одно- и двухэтажными частными домами, в то время как в Апатитах люди живут в обычных советских многоквартирных домах.

ШПИЦБЕРГЕН, ЛОНГЙИР
Фото: Назиля Земдиханова,
Arctic notes
— Какие существуют стратегии развития Севера в Европе? Какие там сейчас решают проблемы?
— Не только у нас Север ассоциируется прежде всего с природными ресурсами. В Скандинавии большинство проектов развития северных территорий тоже связано с разработкой полезных ископаемых. Но все эти проекты очень подолгу обсуждаются, делаются попытки учесть интересы и мнения разных групп населения. Так же, как и у нас, в некоторых случаях принимается сложное решение о полном или частичном закрытии города и/или переселении жителей. В Швеции, например, целый город Кируна перемещают на новое место, потому что под городом обнаружили богатые запасы железной руды. Это перемещение было очень тщательно спланировано: сделана попытка не только сохранить важнейшие объекты городской среды, но и повысить привлекательность города за счёт новых архитектурных решений.

Также в развитии европейского Севера важнейшую роль теперь играет туризм, и в этом отношении опять-таки очень интересен город Рованиеми. Когда-то это был небольшой ничем не выделяющийся городок в финской Лапландии. Сейчас он стал местом паломничества миллионов туристов, которые едут на Север по самым разным причинам. Кто-то хочет пожать руку Санта-Клаусу в его резиденции, кто-то собирается покататься на лыжах, на оленях или на собачьих упряжках. А многие молодожёны из Японии проводят в Рованиеми свой медовый месяц: они верят в то, что дети, зачатые под северным сиянием, будут очень счастливыми.

— До конца 2016 года вы участвуете в проекте «„Дети девяностых“ в современной Арктике: оценка настоящего и ожидаемое будущее». Чему он посвящён?

— В этом проекте мы исследуем, как живётся молодёжи в разных северных регионах России, от Кольского полуострова до Камчатки. Проблема оттока молодёжи там стоит довольно остро, многие не хотят жить в арктических городах и посёлках и массово уезжают в большие города. Но, тем не менее, во всех северных регионах есть люди, которые осознанно выбирают для жизни Арктику. В нашем проекте мы изучаем жизненные стратегии молодых северян — почему они хотят или не хотят жить на Севере, какое будущее видят для себя и своих детей, как они оценивают происходящие изменения. Изучая опыт как приезжего, так и коренного населения, мы надеемся, что такие глубинные антропологические исследования могут помочь в понимании социальных процессов, происходящих сейчас на Севере.
НОРИЛЬСК
Фото: Антон Петров
CЕВЕР | ЛЕКЦИЯ
Николай Вахтин (ЕУСПб): «Что изучает современная
Arctic antropology, и как это будет по-русски»

Фото на обложке: Дмитрий Чистопрудов
Письма из Сибири
Раз в неделю мы делимся новыми историями и новостями проекта. Оставайтесь на связи!