ЖАННА КОПАНЬ
«Северяне выезжали и чувствовали себя преданными, выброшенными»

| устное интервью |
Диксон — это наша юность, наше детство, наши дома, это наша беззаботность. Мы там выросли, жили, любили. А потом… Север обладает свойством привязывать к себе людей навсегда. Может быть, потому что там очень много простора, там воля. Север — другой. Другие люди, другие ценности — всё другое. Не знаю, как иначе объяснить. Прожив столько лет на материке, тем более в Петербурге, понимаю, что Север — это неповторимо, это красиво.
--------
Да, там физически тяжело, ты сопротивляешься суровости природы, погоды, побеждаешь что-то...
Но это закаляет, даёт чувствовать себя значимее.
______

В молодости мы очень много общались. У нас не было телевизоров, компьютеров, наша жизнь была общением. Почему мы сейчас так плотно сидим в «Одноклассниках»? Нам не хватает этого общения. Когда на Диксоне была хорошая погода, вся улица Таяна гуляла. Когда была совсем хорошая погода, мы выходили в тундру, а в светлые ночи — на побережье Карского моря. Помню, что однажды пошли на «Колбу» (геофизическая станция — прим. «Сибири и точки»), а это семь километров от посёлка, это опасно. Как нам тогда попало от родителей! А я ещё была старшая. Мы валялись в снегу, смотрели на небо, читали стихи, пели песни, катались на здоровенной горке. Может, потому мы так и прикипели к тундре, к Северу? В последние мои годы на Диксоне уже у всех появился телевизор, у многих — компьютер. По улице пройдёшь — никого не встретишь, все по своим норкам. Это было в конце 90-х, когда уже начались эти пустые глазницы окон, заколоченные двери, брошенные дома. Сейчас люди живут там на своей любви, на своём энтузиазме.

Жанна Копань,
1967-68-е годы

Фото из архива
Жанны Копань


Мой отец Николай был охотником-промысловиком
на рыбозаводе. Его зимовка «Залидеево» была в 100 километрах от Диксона, рядом с ним жил Дегтярёв, у него была «Убойная». Тогда зимовок было очень много, через каждые 25 километров. Зимой охотники добывали песца: ловили его на капканы, обдирали, чистили и сдавали. Летом была рыбалка: омуль, чир, сиг, голец, муксун, это всё тоже сдавалось. Представьте, у отца на одного был промысловый район в 200 километров! Вездеходы… Технику папа особенно не любил, собаки и природа были ему ближе, поэтому он самый последний перестал пользоваться упряжками, у него всё время были собаки. Не породистые, но очень мощные, с очень густым мехом, чтобы не мёрзнуть. Их называют «северные лайки», но они намного крупнее лаек.

До того как пойти в школу, я жила на зимовке с родителями. Мама помогала отцу: охотилась, чистила песцов. На Диксоне были отличные песцы. Не те, которых выращивают, которые жидкие в шерсти, а природные, у них очень густой мех, намного теплее красивого выращенного. Вообще это была норма жизни на Севере — натуральный мех. Мы ходили либо в «полярках» из натуральной овчины, либо в тулупах, либо в шубках, потому что было холодно. На ногах были валенки, унтайки. Папа сам шил унтайки и шубы маме из нерпы и из камуса (жестковолосной нижней части ног животных, чаще всего оленя — прим. «Сибири и точки»).
--------
Наша зимовка была с трёх сторон окружена водой,
и когда родителям надо было заниматься делами, меня привязывали за пояс на колышек рядом с зимовкой так, чтобы я только ладошкой до воды могла дотянуться.
______

И я таскала пузатенького щенка и плакала: «Привязали, как собаку…» — щенков, которые были у папы в упряжке, тоже так привязывали. Дом на зимовке у нас был деревянный, зимой там было тепло, так как была печь. Отец даже пёк в ней хлеб,
я находила фотографию в интернете (отца любили корреспонденты, его много снимали). А для собак на зимовке были катухи (на юге России «катухами» называли хлев для мелкой скотины, а в Сибири — собачью конуру — прим. «Сибири и точки»), они жили там зимой. Потом мы с мамой жили в посёлке, а отец — на «Залидеево».
Когда закончился Союз, всё стало сложнее: каждому охотнику нужно было найти покупателя, нужно было найти, куда сбыть продукцию. Где-то в верхах решили, что Север не нужен, и стали его разваливать. Развалили не только Диксон, а практически весь Север. Люди выезжали насильно. Мой папа, например, выезжать не хотел, но выехал, потому что был вынужден. Тогда по программе Черномырдина полярникам, прожившим 30−35 лет на Севере, на материке бесплатно давали квартиры. Правда, если ты получал квартиру, ты не имел права вернуться назад.

С Диксона папа уехал в Иваново. Ему было очень тяжело на материке. Во-первых, нужно было пользоваться общественным транспортом. Во-вторых, нужно было каждый раз ходить в магазин, а не идти в свою кладовку и там набирать продукты. Ему было многое непонятно, был вакуум… Папа продержался в Иваново год, а потом всеми правдами и неправдами вернулся на Диксон. Это стоило ему таких трудов! Но он был невероятно счастлив. Работал там и кочегаром, и сторожем. Приезжал на материк всего один раз, в отпуск, сказал, где его похоронить — рядом с мамой (она умерла на 11 лет раньше отца, похоронена здесь, на материке). После смерти нам пришлось переправлять папу с Севера сюда. Давно это было.

--------
Многие люди, особенно зимовщики,
которые всю жизнь были в тундре, боялись выезжать тогда с Севера, потому что знали, что те,
кто выезжал, часто умирали.
______
На Севере люди чувствовали себя на своём месте, чувствовали себя нужными, чувствовали себя в большой семье. Но после развала Союза работы на Диксоне не стало совершенно, зимовщики, рыбаки, их промысел, их продукция стали никому не нужны. Потому что всё, в том числе рыбу и мех, стали покупать где? За границей. Северяне выезжали и чувствовали себя преданными, выброшенными. В основном они становились одинокими, потому что у большинства дети, внуки жили в совершенно других местах. Им не давали жильё, например, во Всеволожске, рядом с Петербургом, а давали в Иваново, куда не наездишься. На материке мы виделись с папой пару раз, а потом он был один, как и большинство. Без семьи, без привычного круга общения, привычной атмосферы, в другом совершенно климате. Деревья! На Севере выходишь и куда ни посмотри — везде горизонт. Когда ты видишь и чувствуешь перед собой волю, ты себя чувствуешь вольным ветром. А в городе раз — и упёрся в дерево, раз и упёрся в здание, глазу некуда смотреть, всё загорожено. Чувствуешь свою ничтожность.
После переезда с Диксона я тоже очень долго привыкала
к Петербургу. И пространство не то, и люди не те, и жизнь
не та, и погода не та, и вообще очень хочется домой. Потом привыкла. Но до сих пор, особенно весной, я ищу знакомые запахи. Иногда весной проходишь вдоль Невы или каналов
и думаешь: «О, пахнет рыбой, пахнет морем, пахнет Диксоном!». Или вот этот запах креозота в порту... Всё связываешь с Севером.
Летом на Диксоне наносит с тундры цветочный запах, это просто неповторимо, в Петербурге такого нет. Ещё я никогда не забуду ощущение первой свежести, первой зелени, когда ты выезжаешь с Диксона и впервые выходишь на материке и вдыхаешь запах листвы. Этот запах всё время ищешь, как запах снега, и находишь. Иногда. На Севере весна и осень пахнут разным снегом. Весной снег пахнет солнцем, пахнет водой. А осенью вода и земля начинают пахнуть снегом, приходят тяжёлые чёрные тучи чуть с белым, и ты понимаешь: это зима. Осенью даже не запах снега, а ощущение снега. А когда выпадает первый снег, он не пахнет солнцем, он пахнет прелой травой и землёй.

Этой зимой у нас в Петербурге вдруг появилось северное сияние, совершенно неожиданно. Я была в шоке. На Севере, конечно, оно неизмеримо больше и красивей, его никогда не забудешь. Никогда не забудешь близости к небу. Кажется, протяни руку — и достанешь звезду.
Дорогие читатели! К сожалению, нам не удалось установить авторство некоторых опубликованных здесь снимков. Если вы знаете авторов фотографий, чьи фамилии здесь не указаны, или заметили ошибку в описании того или иного снимка, напишите письмо с пометкой «фотоархив»
куратору проекта Анне Груздевой: anna.gruzdeva@siberiadot.ru

выберите героя
Поделиться полярной историей
Людмила Тимофеева:
«Коробы для детей самостоятельно делали папы и дедушки, иногда заказывали плотникам. Обычные санки обшивали фанерой и вставляли оргстекло. Думаю, такой детский транспорт был актуален для многих районов Крайнего Севера. На Диксоне коробы передавали тем, у кого были маленькие дети, и никто ни у кого ничего не просил взамен. Атмосфера взаимовыручки и какого-то негласного братства была всегда, несмотря на то, что бок о бок жили и питерцы, и москвичи, и люди из глубинки».