ЧАСТЬ III

Заснеженная школа

Read in english


— Почему вы здесь одни? Что ищете?

— Школу. Подскажете, где она?

— Садитесь.

Дутая куртка цвета хаки и такого же цвета комбинезон, светлый свитер, короткие кудрявые волосы, забинтованный палец — Дима Асовский работает на Диксоне в «пожарке», подрабатывает водителем, поэтому часто мотается из посёлка на остров и обратно. Где находится школа № 2, Дима, конечно, знает — он её выпускник. Задний свет фар вездехода ТРЭКОЛ освещает красным заброшенный двухэтажный дом зелёного цвета, низкие деревянные постройки, турник. Передний свет фар окрашивает жёлтым заметённые снегом ступени школы. Приглушив мотор вездехода и прихватив с собой фонарик, Дима направляется к зданию школы.

— Я в администрации сказал: вы зачем отпустили их одних? Хоть бы провожатого дали, — с недовольством говорит он, пытаясь расчистить снег перед дверью школы. —  «Да ничего, разберутся». Я говорю: «А если миша выскочит? И чё?» Вы тоже додумались одни ходить.

— Нам с такой уверенностью сказали, что…

— Ага, «с такой уверенностью», — обрывает Дима. — Мы можем сейчас уехать со школы, и через час медведь может спокойно зайти и лечь в спячку. Я был в первом или во втором классе, когда медведица просто подошла и легла на камни здесь, на берегу, возле школы. Все выходили и с крыльца её фотографировали. Это всё опасно, особенно здесь, где нет света.

Полярная ночь поглощает и свет фар ТРЭКОЛа, и лучи наших фонариков, так что нельзя рассмотреть
ни каменистый берег, который должен быть где-то рядом, ни высоту школы. Наконец, Дима открывает дверь.
Тёмный холл. В холодном недвижимом воздухе висят крупицы снега, похожие на серебристую пыль. Луч фонаря светит вверх — на потолке замерзшая лампочка, вниз — опрокинутый заиндевевший стул и карты, похожие на рулон сверкающей белой ткани. Луч света на входную дверь школы — нарисованные краской Пизанская башня, одинокий зелёный лист, шахматная доска, дельфин, молекулы и три детских лица, одно из которых не докрашено. Очень тихо.
Доска в закрытой школе № 2, на которой застыло прощание учеников с учителями.
— Здесь девочки раздевались, а здесь — мальчики, — нарушает тишину Дима, уверенно направляясь в какой-то дальний закуток холла. Потревоженная снежная пыль дёргается в воздухе. — А здесь флаги пионеров висели. Если пойдёте по коридору, там библиотека, столовая, кабинет директора.

 — А у вас есть самое яркое воспоминание, связанное со школой?

 — Даже старые фотографии остались. «Край, в котором мы живём…», — Дима пытается прочесть что-то на старом плакате. — Да, есть, — отвечает он и поднимается на третий этаж.
Заходим в кабинет, дверь которого выбило ветром. «Кабинет начальных классов». Свет фонаря охватывает заваленную снегом комнату. Оконные стёкла здесь тоже давно выбило, за их острыми краями — ночь, похожая на плотный чёрный картон. Примёрзшие к парте кеды, музыкальные колонки, порванные диафильмы, стоптанные чешки, уголь в маленькой коробке «из кабинета химии», прописи под потолком, раздетая кукла — смотреть на неё холодно.
Дунешь на снег — «подчеркните подлежащее
и сказуемое», потрёшь сапогом пол, и открывается «Чудесный мир» — рассказы о животных с картинками.
— Здесь я пошёл в первый класс, это самое яркое воспоминание, — Дима спокойно оглядывает класс, похожий на сказочные декорации к детскому новогоднему утреннику. Здесь, среди маленьких парт, он выглядит великаном. —  В 88-м моя сестра заканчивала одиннадцатый класс, а я шёл
в первый. Гладиолусы заказывали с вертолётом. Бутерброды со сливочным маслом и чёрной икрой… Обалденно было, — произносит он с чувством детской радости и взрослой досады.

 — А как ваша семья попала на Север?

 — Родители приехали по вызову из Белоруссии, сестре только три года исполнилось. Отец работал в аэропорту, а мама здесь, в школьной столовой. Сначала жили в коммуналке, по комнате на семью, со временем переехали. Потом, в 95-м, у нас упал вертолёт Ми-8 у Стерлигова, разбилась половина диксонского аэропорта, отец тоже, — Дима старается проговорить этот факт быстро. — В 98-м я хотел поступить в Рязанское высшее воздушное десантное училище. Не получилось, потому что, когда я закончил школу, мне исполнилось всего шестнадцать,
а в военные учебные заведения берут с семнадцати.

Подъём упавшего в 1995 вертолёта МИ-8 у мыса Стерлигова

Фото: www.polarpost.ru

— Почему люди раньше стремились на Север?

 — Здесь шикарно жили. Было много магазинов, хлеб от нас возили в Норильск, он был обалденный. Аэропорт работал круглосуточно. Кино было, мороженое продавали, ё-моё. Когда люди прилетали сюда, не хватало мест, чтобы всех поселить. Мой знакомый диспетчер из Новосибирска, который работал здесь с 91-го по 94-й, когда только приехал на Диксон, спал на кресле в гостинице.

 — Вы не думали уехать на материк, раз всё не так, как раньше? Мороженого нет, кино нет.

 — На материк я не стремлюсь, даже немножко побаиваюсь. Там, во-первых, ещё надо найти работу. Здесь как-то попроще: всё своё, все свои. А на материк переехать — целая песня. Можно, конечно, всё бросить и уехать, только правильно ведь: везде хорошо, где нас нет.
Я в Москве год прожил, в Красноярске был.
Чё-то как-то не так.
Кому есть куда уезжать, те уезжают. Мама живёт на материке, в Сасово, это возле Рязани. Квартиру за отца дали. Она адаптировалась тяжело, я ей какое-то время ездил и помогал, сейчас сестра из Москвы ездит.

Мы выходим в коридор, в тишине скрип снега под ногами кажется чересчур громким.

 — Здесь был кабинет НВП, начальной военной подготовки, — Дима заходит и подсвечивает фонарём огромный рисунок на стене, на котором гуашью нарисован ядерный взрыв. — У нас тут была «оружейка», «воздушки» были, учились стрелять.
А рядом были машинистки. Всё уже поразрушили, поразобрали.

Надпись на доске: «Мы вас не забудем. Простите, что повышали на вас голос [не читается] возможность вернуть всё назад, но [не читается]
не исправить. Я никогда вас не забуду, то есть мы все никогда вас не забудем! Спасибо за всё. Я вас люблю. От Даши
[не читается] Нам очень плохо без вас».
— У вас здесь была первая любовь?

— Была, она сейчас в Красноярске. Я ей в 11 классе стихи писал, и она мне в ответ, я даже обалдел. Одноклассники постоянно мне: «Сорви урок, сорви урок». Просто когда я давал учительнице свои стихи, она пол-урока читала, и все отдыхали. А потом перестал писать, как папа погиб. Как-то прохладно стал относиться ко всему и 11 класс так себе закончил. Папа хороший был, до сих пор все вспоминают
в аэропорту.

Заглядываем в кабинет информатики. Стёкла целы, поэтому класс не завален снегом. Здесь — бобины с киноплёнкой, журнал «Начальная школа» за 1989 год и огромная, сверкающая инеем коричневая школьная доска. На доске застыло прощание учеников со школой.

— Обалденно было, — повторяет Дима. — Я периодически заезжаю сюда, смотрю, правда, в основном летом.

Мы пробираемся к выходу через хаотично разбросанные стулья и парты. Луч на правую стену — облупившаяся штукатурка; на левую — толстые стёкла, кем-то пробитые посередине; вниз — мелкие заячьи следы на снегу; луч
на темнеющий проём кабинета химии — опрокинутое пианино, его клавиши забились снегом и не нажимаются.

— Как вам видеть это?

— А как вы думаете?

Посмотреть воспоминания о школе № 2 учителя русского языка и литературы Ларисы Афанасьевны
Коршуновой
— выберите историю —