ЧАСТЬ II

Метеостанция

Read in english

«Всем всем всем здесь UPV»

Сочетание UPV обозначает позывной острова Диксон,
который использовался Территориальным центром связи Диксона для связи
с полярными станциями и морскими судами на средних волнах.

Аудио: Олеся и Дмитрий Писаренко
Архивное фото: Валерий Белов


— Подождите, я доделаю работу… Сегодня люди уезжают.

— Не страшно, мы подождём.

— Да нет, страшно. Гостеприимство должно быть нормальным.

Анатолий Бухта сидит за рабочим столом и что-то печатает на компьютере. Шумит принтер. В полупустой комнате пахнет магазином стройматериалов, на подоконниках в эмалированных вёдрах зеленеют какие-то растения, на полках офисных шкафов сиротливо лежат пачки бумаги и коробки с инструментами. Чёрные стулья обёрнуты целлофаном. Это — новое служебное здание гидрометеорологической станции на острове Диксон, люди въехали сюда совсем недавно. Бухта здесь начальник.
— На Диксоне я с 1981 года, попал по распределению после Ленинградского Арктического училища, — Анатолий отрывается от работы, чтобы покурить. — Выбрал Диксон как самое северное место, хотя океанологи везде нужны: и в Африке, и на Чёрном море. До 91-го и работал океанологом. Потом случилась перестройка, начались сокращения, пришлось сменить тридцать работ. Был и безработным, и начальником, и подчинённым, и на стройке работал от штукатура до прораба, занимался и инспекторской работой, и бюрократической, и чиновничьей деятельностью. И руками могу работать, я ведь слесарь и плотник. Думаю, зачем сюда вернулся?

Запуск радиозонда
в Хатанге

Фото: из архива Валерия Смирнова
Анатолий Бухта
в покинутом здании гидрометеостанции на острове Диксон.
— Зачем?

— Не знаю, — устало отвечает Бухта, сбрасывает сигаретный пепел в эмалированное ведро, закрывает окно и возвращается к работе. — Для меня это вопрос риторический.

Под тельняшкой — жилистые руки. Тёмные брюки, наверное, когда-то были впору, но теперь великоваты. Лицо скуластое и сосредоточенное, лысина, длинная пепельная борода.

— Раньше у нас было Диксонское управление гидрометеослужбы, где работало около 2000 человек. Полярные станции располагались от острова Виктория на западе до острова Преображения на востоке. От острова Рудольфа на севере до мыса Сопочная Карга на юге. Были две крупные обсерватории: имени Кренкеля на острове Хейса и имени Фёдорова на мысе Челюскин. Там работало несколько сотен человек. У нас тогда было всё: много океанологов, экспедиционный отдел, научно-исследовательское судно «Диксон», ледовый центр, обсерватория, синоптики. Потом, после развала СССР, здесь всё деградировало, как и везде в стране. Сейчас мы официально — труднодоступная станция. Занимаемся только сбором, обработкой и передачей информации. Инженер получает от 20 до 30 тысяч рублей с полярными надбавками, а техник-метеоролог — 21 тысячу, техник — 13 тысяч, рабочий меньше 10 тысяч. Ну что, пойдёте пить чай?
Полярные станции Диксонского центра
по гидрометеорологии
и мониторингу окружающей среды
:


ОГМС о. Диксон 1915 – работает
Хатанга 1928 – работает

Бухта Тихая 1928 –1960
о. Домашний 1930 – 1954
м. Желания 1931 – 1997
Бухта Марии Прончищевой 1931 – 1992
ОГМС им. Е.К. Федорова 1932 – работает
Русская Гавань 1932 – 1993
о. Преображения 1934 – 1996
о. Уединения 1934 – 1996
м. Стерлигова 1934 – работает
о. Рудольфа 1934 – 1996
м. Лесикна 1934 – 1997
о. Русский 1935 – 1999
м. Косистый 1939 – 1990
Андрея 1942 – 1999
о. Малый Таймыр 1943 – 1994
Озеро Таймыр 1943 – 1995
Бухта Солнечная 1945 – 1992
о. Визе 1945 – работает
о. Правды 1945 – 1994
о. Гейберга 1949 – 1995
Нагурская 1952 – 1991
Усть-Тарей 1952 – работает
о-ва Известий ЦИК 1953 – работает

о. Исаченко 1953 – 1994
О-ва Краснофлотские 1953 – 1991
о. Вилькицкого 1954 – работает
о. Голомяный 1954 – работает

о. Ушакова 1954 – 1991
ОГМС им. Э.Т. Кренкеля 1957
о. Виктория 1959 – работает
м. Песчаный 1961 – 1994
Пясина 1976 – 1991
Усть-Таймрыр 1987 – 1991
ГО Колба 1963 – 1965


На первом этаже Бухта вываливает
в металлическую ёмкость снежную массу:
вода на станции — это растаявшие снег и лёд.
Пожалуй, это единственное, что удивляет здесь человека
с материка, в остальном на станции всё, как в обычных домах: канализация, водонагреватель, интернет, телевизор, сотовая связь, кухни, тёплые спальные комнаты, помещение для сушки одежды и обуви. Но при всех удобствах живёт здесь всего несколько сотрудников, остальные каждый день добираются на работу из посёлка. Мы приходим на кухню, такую же необжитую, как и кабинет Бухты. Молодая женщина Наталья — «техник-метеоролог второй категории», представляет её начальник — готовит борщ. Она из тех, кто постоянно живёт
на станции.

— Зимой сотрудники ездят сюда на вездеходе, летом на катере, — говорит Анатолий. — В распутицу, когда лёд тает, дрейфует, ни катер, ни вездеход не ходят — вертолёт заказывают. То же самое осенью. Я обычно пешком хожу. Когда я работал в порту, я на лыжи — и на работу пошёл. Нормально было. Жил на острове, работал там. Бывало, по два раза в день мотался
в посёлок. Так, чайник вскипел, наливайте. Берите хлеб, масло, — Бухта кивает на большую консервную банку с жёлтой массой.

 — Наташа, тебе нравится это масло?

Метеоролог Любовь Лапшина рассказывает о полярном
мороженом*


Рисунок: Любовь Лапшина

Новое здание ОГМС Диксон
— Да, вполне.

— Оно, когда долго стоит, какой-то пластмассой покрывается, — недовольно комментирует Анатолий. — Я у бабушки в деревне взбивал масло, так что вкус настоящего масла знаю.

Магазинов на острове нет. Раз в год продукты на станцию привозит «Михаил Сомов» — дизель-электроход, легендарный, как и океанолог Сомов, именем которого названо судно, море, ледник и переулок в Петербурге. В навигацию «Михаил Сомов» совершает из Архангельска примерно четыре рейса, привозит на полярные станции и погранзаставы различные грузы, в том числе запасы продуктов. Бухта заказывает всё необходимое: муку, сахар, масло, сыр, мясо.
В списке «Шпроты в масле», «Килька», «Печень трески», «Сайра тихоокеанская», «Горбуша» — консервами здесь питаются больше, чем свежей северной рыбой.
— Когда я работал здесь в советское время гидрологом, я летал на выгрузку. Невозможно было запомнить названия судов, столько их в одну точку приходило. Караваны судов. Были люди. А сейчас я тут почти один. Ещё Бубнова, ведущий метеоролог, и Абайдулин по прозвищу «Абакан» — газогенераторщик третьего разряда. И вот Наталья, — говорит Бухта.

 — А как людей переселяли с острова?

 — Контейнерами, — отвечает Наталья и скидывает в кастрюлю
с борщом мелко нашинкованную морковь.

 — «Прощание с Матёрой» читали? Вот такая же ситуация. Приезжали чиновники, уговаривали людей. Я предлагал провести референдум. Но силой [заставили уехать с острова] — отрубили свет и всё. Здесь всё было изношено почти на 100%. Финансирования не было. Так и переселили. Но я не мог переселиться: я работал гидрологом, мне нужно было проводить наблюдения и утром, и вечером, и ночью, и в Новый год. Я остался на острове один, жил в производственном здании.
— Вы воспринимаете остров как свой дом?

 — Конечно, а как его ещё воспринимать?

 — А материковую часть Диксона?

 — Нет, — без раздумий отвечает Анатолий и замолкает. — Уезжают люди. Многие говорят «люблю Диксон» и уезжают. Что же ты уезжаешь, если любишь? Хотя здесь разница восприятия. У каждого свой Норильск, у каждого свой Диксон.

 — А ваш Диксон какой?

 — Мой… Никакой. У Натальи лучше спросите, — резко отвечает Бухта. — Наталья, какой он?

 — Самый лучший.

 — А почему ваш «никакой»?

 — Наталья приехала сюда уже на излёте, а я приехал, когда здесь всё только развивалось, а потом стало угасать. В 1980-е годы здесь половина людей была с двумя высшими образованиями, другая половина — с одним высшим. На острове были пекарня, конюшня, школа-десятилетка, несколько детских садиков. Я когда приехал, тут негде было жить, люди ютились в коммуналках, даже интриги были, чтобы получить отдельную квартиру. Потом начали строить пятиэтажки. Всё развивалось, жизнь кипела. В войсковой части был даже бар «Чёрный кот», на острове всегда был переполнен ресторан «Алекс-Тур». Я там был вышибалой. Из посёлка сюда приходили драться с островскими. Как деревня на деревню.
Люди, которые жили и бывали на Диксоне в 80-е годы — учёные, исследователи, командировочные — сейчас приезжают, смотрят на эти дома и плюются. Как можно было всё бросить? И таких городов много было на Севере. В 90-е пошла разруха. Зарплату не платили по полгода, в счёт зарплаты выдавали испорченные продукты. Сложно было, произошёл слом: хотелось жить и что-то делать на Диксоне, а потом нет. Многие мои ровесники спились, умерли, но они не виноваты — у каждого есть свой стержень и предел излома. Ведь многие люди, которые работали инженерами, стали дворниками, они не могли этот барьер психологически преодолеть. Кто-то стал барыгой.

 — А у вас был излом?

 — У меня — нет. Нужно всегда извлекать выгоду из сложившейся ситуации. Время можно посвятить самообразованию, духовному развитию, медитации, молитве. Много надо, что ли? Кружка воды, кусок чёрствого хлеба —и отправляйся на пир собственных мыслей.

Анатолий Бухта
возле сгоревшей церкви

Фото: dikson21.narod.ru
«У меня здесь была часовня, сгорела года два назад. Там были многие вещи, нужные на Севере, я сам их делал. Одежда, инструменты. Может быть, это знак, что надо уезжать», — Бухта тушит сигарету в раздумье. Кажется,
он думал об этом много раз
.
— Здесь жила женщина, Виноградова. Она была зимовщица
с Пясины. Рыбачила, охотилась, стреляла нерп, медведей. Потом решила уехать из Арктики на Украину. Построила там дом. Только на забор вокруг дома денег не хватило, поэтому вернулась сюда на время, снова рыбачила и охотилась. Потом вернулась на Украину, построила забор вокруг дома и умерла.

 — Как думаете, у Диксона есть будущее?

 — Конечно, есть, — уверенно отвечает Бухта. — Диксон — это наш форпост в Арктике. Столица Арктики. Лучшая гавань для стоянки судов по трассе Севморпути. Здесь должны работать учёные, метеорологи, как было раньше. Север надо осваивать, здесь очень много природных запасов, не зря сейчас за него идёт война. Здесь нужно сделать музей истории освоения Арктики, например. Вот я в Норвегии был, так там найдут ладью викингов — и строят деревню на воде, как в старину. Дороги строят. Тоннели. И туристы едут туда со всего света. Здесь ведь тоже есть своя история, здания, но в нашей стране почему-то на всё это не обращают внимания, наши власти
не заинтересованы даже в музее.

У нас была семья Лубниных, они занимались здесь историей. Герард Иванович был военным моряком, служил на Новой земле, здесь работал инженером-гидротехником в порту. Алла Фёдоровна была экономистом. Вот они исследовали побережье Таймыра от Челюскина до Дудинки. Отпуск проводили не в Сочи, не на Гавайях, а на Севере с рюкзаками и палаткой. Но они умерли, и ничего никому больше не нужно. В Норвегии, в городе Бергене, в музее стоит судно «Фрам», можно по нему походить, заглянуть в каюты, в машинное отделение. Есть личные вещи полярников. А на Диксоне то там судно стоит, то там — шхуна, потом они исчезают. Наверное, смывает… Пойдёте со мной ночью на футшток? Есть фонарик?
Анатолий Бухта
на припае — морском льду, который образуется зимой вдоль побережья моря.
[Через три часа]

Серо-синяя куртка с большим чёрным воротником и нашивкой «Норильский никель», чёрная шапка-ушанка и необычные, похожие на самодельные, валенки. Длинная борода спрятана под высокое горло свитера. Бухта встречает нас в коридоре. Три часа ночи. Для человека с материка это время, когда нужно спать. Для человека с полярной станции это время, когда нужно идти проверять футшток.

— Из чего ваши валенки?

— Этим валенкам уже лет двадцать пять. Здесь валенки не продают, вот и латаю. Они из сукна, затягиваешь — и снег не попадает. Взяли фонарик?

Мы выходим на улицу. Тепло, не ниже -10 градусов. Яркие лампы на крыше нового здания метеостанции заключают нас и небольшое пространство вокруг в белое кольцо света. Гудят генераторы дизельной электростанции, тоже новой. Дальше, вглубь острова — только чернота.
— Думаете, у нас есть шанс увидеть северное сияние?

— Мы с дочкой однажды гуляли здесь в её детстве, она увидела сияние и говорит: «Папа, смотри, кино на небе показывают». Нет, не будет сияния. — отвечает Анатолий. — А это ручей […]ный, — луч фонаря светит нам под ноги. Там только снег.

— Какой ручей? Ветер, не слышно ничего.

— Ручей Южный.
Это не ветер, — спокойно уточняет Анатолий, двигаясь дальше. — Ветер — это когда в 35 метров в секунду летают пустые металлические бочки, а в 50 метров в секунду летает человек.
— А там вдали жилые дома?

— Это давно уже не жилые дома, это руины.

Мы идём по накренившейся дороге из деревянных досок, которая появляется из-под снега только местами, набрасывая наш путь пунктиром. Но Бухта сворачивает, у него есть свой внутренний компас. Низкие постройки, занесённые снегом почти по крышу, — Анатолий приводит нас в Самолётную бухту.

Анатолий Ломакин рассказывает
о «Шанхае»*

Фото: Анатолий Ломакин
— У меня здесь есть сад, самый северный в мире. Двадцать лет его обустраиваю. Удобрил навозом из брошенных свинарника и конюшни. Здесь у меня конский щавель, золотой корень, полынь, борщевик, ромашки, карликовая ива, полярные маки… — Анатолий освещает пространство вокруг. Там только снег.

— На Диксон в своё время привозили саженцы лиственниц, пытались высадить. Не прижились. Деревьям этим помочь бы надо было. Посадить на крутом южном склоне, сделать аккумуляторы тепла из тёмных камней, укрывать на зиму… Да кто этим будет заниматься? Сейчас вот в посёлке напротив здания администрации и школы «посадили» пластмассовые деревья. Они ещё и светятся переменчиво. Как это стрёмно! Буду здесь дальше жить — попытаюсь репродуцировать лиственницу. Это ведь самое северное в мире дерево.

Место, где находятся дом и сад Анатолия, местные называют «Шанхай». Здесь теснится множество балкóв, где раньше диксонские мужчины хранили лодки, инструменты, «всё для рыбалки и охоты». Поэтому про «Шанхай» часто говорят: «мужицкое место». Охватить его взглядом невозможно: окна балкóв давно не горят, а света фонаря хватает только на то, чтобы разглядеть контуры пары ближайших строений. В полярную ночь в Самолётной бухте есть только один маяк — зимний футшток.
Зимний футшток — водомерная рейка для определения уровня воды в море, спрятанная внутри небольшого балка. Для сбора данных, необходимых судам
в Арктике, на футшток нужно ходить каждые 4 часа.
«Морской лёд, который образуется вдоль побережья
и остаётся неподвижным», — так в «Атласе ледяных образований» Бухты сказано про «припай», на который мы выходим. На припае стоит небольшой металлический дом на полозьях, внутри которого и находится футшток — водомерная рейка для определения уровня воды в море. Здесь — в Карском. Издали эта конструкция напоминает уютный долганский балóк, скользящий в ночи по бескрайней тундре. Анатолий открывает дверь «балка́», внутри — электрическая лампочка, маленькая лунка во льду и длинная рейка с чёрно-белыми делениями, уходящая в воду. Под нами — море.

 — У нас футшток приведён к Балтийской системе, к нолю Крондштадского футштока. Трудов много с этими наблюдениями над уровнем моря. Нужно постоянно поддерживать незамерзающей лунку, а морозы бывают ниже -40. Тогда лёд нужно и обкалывать пешнёй (маленьким ломом, — прим. «Сибири и точки»), и поливать горячей водой, чтобы не прерывать наблюдения, — говорит Анатолий.

От метеостанции до футштока расстояние примерно два километра. Анатолий ходит сюда четыре раза в сутки, через каждые шесть часов без выходных и без праздников, и — как он добавляет — «за сомнительное жалованье». Эти наблюдения важны для многих судов, которые бороздят неприветливую Арктику. Эти наблюдения подорвали здоровье Бухты.

Силы электрической лампочки хватает только на то, чтобы подсветить лёд возле футштока. За этим спасительным кругом света, дальше, в сторону моря, начинается странное пространство как будто без горизонта, света и времени. Здесь легко можно представить, как меридианы тонкими светящимися линиями пронизывают чёрное небо и тянутся
к одной точке — Северному полюсу, до которого отсюда около 1800 километров.

Мы идём вдоль берега. Анатолий останавливается и выключает фонарик.

 — Знаете, что такое «белое безмолвие»? Вот оно. «В морской холодной глубине всё спит в спокойном, тихом сне. Один лишь шаг — плеснёт вода, и всё исчезнет навсегда», — Анатолий читает стихотворение без выражения, как сводку погоды. — Это было у Лондона в «Мартине Идене», помните? В 90-е я как-то предложил своему товарищу устроить на Диксоне пристанище поэтов. Так он мне ответил, что здесь сейчас можно устроить лишь пристанище алкоголиков.
Метеоролог Любовь Лапшина о полярном мороженом:
«Иногда ребята просили меня сделать мороженое. Каждый заказывал по полведра (им было по 20 лет, и аппетит у них был зверский). В большой кастрюле я варила горячий льезон из молока, яичного порошка и сахара, потом беспрерывно помешивала на морозе (- 42C0) — получалось пышное мороженое. Я всё делала по рецепту, который мама прислала мне из Ленинграда. Ребята, как рыбаки, сидели на снегу с вёдрами мороженого и были похожи на своих собак, которые бегали с банками консервов в зубах».
Анатолий Ломакин о «Шанхае»:
«Балки́ в „Шанхае" были разные, на вкус хозяина. Нормальный бало́к начинался с небольшого чуланчика, потом шло помещение типа мастерской, с верстаком, полками для инструмента. Вообще балки строили в основном те, у кого были лодки, так как в зимнее время желательно было держать их в закрытом помещении. Поэтому балок содержал в себе и ангар для лодки, и мастерскую, и небольшую „бытовку", где можно было отдохнуть или скрыться на время от гнева жены. Часто под балком вырубали морозильник или ледник с небольшими камерами для хранения мяса и рыбы. Вход в ледник закрывали крышкой с пенопластом. Многие любили отмечать в балкáх какие-либо даты, особенно зимой, в хорошую погоду, а иногда проводили там всё своё свободное время, практически жили там. К середине 1990-х количество балков было довольно внушительным, располагались они хаотично, поэтому после посиделок многие не сразу находили дорогу домой. Отсюда и „Шанхай"».
— выберите историю —