север | интервью

Беат Швайцер:
«Прежде всего я приезжаю
за людьми, а не за пейзажами»

Швейцарский фотограф о жизни и работе на Диксоне,
пейзаже как сцене и границах, которых не существует
текст Анна Груздева
фото Беат Швайцер
перевод Анастасия Александрова
Несколько лет назад писатель Урс Маннхарт и фотограф Беат Швайцер
из Швейцарии побывали на Диксоне, откуда первый привёз репортаж,
а второй — серию фотографий «Диксон. Быт». Серия стала выставкой и за несколько лет успела побывать в Красноярске, Владивостоке, Оренбурге, Москве, Санкт-Петербурге и нескольких европейских городах. Мы поговорили с Беатом о жизни и работе на Диксоне, пейзаже как сцене, фотографической традиции, границах, которых не существует, и о том, почему им с Урсом запретили въезд в Россию.
— С вашей поездки на Диксон прошло уже больше двух лет. Когда вы слышите слово «Диксон», какой визуальный образ первым всплывает у вас в голове?
— Прежде всего у меня возникает образ не посёлка, а одной семьи, которая там живёт. Скорее, даже кухни, на которой мы вместе с Кристиной и Андреем, нашими друзьями на Диксоне, сидели вечером и ужинали. Кристина с Андреем вместе пели под гитару.
Расскажите, как у вас складывались отношения с людьми на Диксоне? Легко ли вам открывали двери, шли на контакт?
— В принципе, контакт с людьми находили легко. Мы с Урсом, если я не ошибаюсь, за десять лет были первыми иностранцами на Диксоне. Поэтому местные жители знали, что в посёлке есть иностранцы, и те, кто хотел пообщаться, приглашали нас с большим удовольствием.
При знакомстве нам часто говорили: «Да мы знаем, как вас зовут, не надо представляться, просто приходите». Кто не хотел общаться, тот и не шёл на контакт. Мы с Урсом уважали это желание, не пытались навязываться.

Иногда нам помогали. Например, первую ночь на Диксоне мы провели в гостинице. Она была очень дорогая (2,5 тысячи рублей в сутки. — Прим. «Сибири и точки»), мы просили сделать нам скидку, но получили отказ. На второй день мы пошли в школьный спортзал, где играют
в волейбол, и там познакомились с людьми, которые предложили нам пожить в квартире
за небольшую плату все три недели.

Всё то время, что мы были на Диксоне, мы ощущали романтику и магнетизм Севера. А ещё нам хотелось остаться в посёлке подольше, чтобы почувствовать более сильную связь
с диксончанами, понять их жизнь. Мы ощущали, что у людей, которые жили в Союзе, особенные взаимоотношения.
Условия жизни на Диксоне очень тяжёлые,
но благодаря именно этим условиям люди хорошо знают друг друга, уважают, держат контакт, помогают,
если есть какие-то проблемы.
Несколько раз у нас были не очень приятные ситуации с местной полицией, а в остальном люди на Диксоне были к нам дружелюбны.

А что было не так с полицией?
— Формальности — это как раз отрицательная сторона нашей истории. Бюрократии было очень много. Чтобы попасть на Диксон, мы делали документы год. Работали вместе с русской женщиной с Украины по имени Лена, она профессиональный ассистент журналистов
и фотографов разного профиля, знает, куда идти, что и у кого спрашивать. Но всё равно, из-за того, что мы иностранцы, оформление бумаг шло через ФСБ, и это заняло много времени. Нашему ассистенту сказали, что если у нас есть пропуск на Диксон, то в другие места его делать не нужно, но это оказалось не так. Поэтому в начале пути, в Хатанге, нас арестовали
и выписали штраф за нарушение визового режима. На обратном пути всё то же самое случилось в Норильске, где нас просто за руки вывели из аэропорта и отвезли в полицейский участок. На Диксоне пограничники и полицейские вели себя не очень приятно по отношению к нам. Они полагали, что мы приехали на Диксон шпионить, запретили снимать аэропорт и военный транспорт. Но в целом в посёлке у нас не было проблем. Вся поездка закончилась тем, что сейчас мы не имеем права въезжать в Россию до мая 2016 года.
Как с точки зрения иностранца воспринимается факт существования закрытых городов?
— До того, как столкнуться с закрытым посёлком, я думал — мало ли что бывает? Советское прошлое всё-таки, может, действительно необходимо что-то защищать, оберегать серьёзные государственные секреты. Но когда я приехал на Диксон, был удивлён: понял, что закрытые города и посёлки в России — это пережиток советского прошлого. Например, в Европе границы давно открыты, ты можешь ездить, куда хочешь.
Диксон показал: что там скрывать? Кроме государственной границы, больше ничего нет.
И даже граница эта — льды.
Сейчас, когда мне запрещён въезд в Россию, я думаю, что закрытые города — это странная, формальная и совершенно ненужная традиция. Тем более сейчас, когда на Google Street View ты можешь увидеть всё, что захочешь. Включая, к примеру, мосты в Москве, которые тоже считаются стратегически важными объектами, и формально фотографировать их нельзя.
А почему вы поехали именно в Диксон? Обычно на Таймыре фотографы выбирают Норильск — это самый крупный город, там много интересных иностранцу тем, тот же ГУЛАГ, плохая экологическая обстановка, добыча никеля.
— Я хотел получить грант от кантона Берн (кантон — территориально-административная единица в некоторых странах, в том числе в Швейцарии. Прим. «Сибири и точки»)
на фотопроект, который нужно было снять за границей. Россия и постсоветские страны всегда меня интересовали, плюс мне нравятся северные территории. Я изучал несколько вариантов, смотрел и на Норильск, и на Дудинку. Но выбрал Диксон как самый северный жилой посёлок на территории евразийского континента, как самое удалённое место на карте. Швейцарец может проехать всю свою страну за четыре-шесть часов, поэтому было интересно увидеть место, куда всего раз в неделю летает самолёт и которое находится в 700 километрах
от большого города.
Вы ещё и на Териберке были, снимали там серию «Котельная». Это тоже север России. Поэтому интересно — чем, на ваш взгляд, отличаются Териберка и Диксон?
— На Диксоне гораздо больше ощущается изоляция. 700 километров от большого города — это всё-таки 700 километров. Там люди живут в более закрытом социальном пространстве, чем на Териберке, где три часа на машине — и ты в Мурманске. Поэтому Териберка ближе
к обычной жизни среднего посёлка или деревни. На Диксоне в этом плане уникальная ситуация, и ты это чувствуешь. Плюс Диксон севернее, это тоже чувствуется, географические ощущения другие. Цели съёмки в этих двух местах были разные.
На Териберку мы поехали, чтобы сделать историю
про место, откуда в Европу приходит газ. В этом смысле Териберка отличается от Диксона — там как будто больше надежды на возрождение посёлка, больше ожиданий от будущего.
На Диксоне всё по-другому. Там нет ничего, кроме пограничников, метеостанции и аэропорта, ледоколы приходят очень редко. По моим ощущениям, люди там пытаются выжить, многие хотят уехать.
С какими трудностями вы как фотограф столкнулись на Диксоне?
— Изначально нам важно было решить организационные задачи. Первый контакт с ФСБ
и пограничниками был очень неприятный, и в первую неделю на Диксоне мы думали, что, если всё это будет продолжаться, мы уедем уже через неделю. Так что первая задача была — остаться, уговорить себя, что всё будет хорошо, что мы встретим интересных людей, найдём интересные истории. Во время всей поездки была и психологическая проблема. Я, Урс и наша переводчица Лена три недели жили втроём в однокомнатной квартире, в тесном пространстве и в небольшом посёлке. Иногда возникало ощущение ловушки. Я очень активный, люблю общаться, а Урс, наоборот, более закрытый человек, ему нужно больше личного времени
и чтобы его никто не трогал. Важно было избежать конфликтов, не впасть в депрессию.
На Диксоне я понял, что нужно быть очень терпеливым. Работать со снегом, холодом, снежным пейзажем для меня было не ново, так как до этого я снимал и в горах Швейцарии,
и на Териберке. Но на Диксоне в какой-то момент возникла проблема с тем, что было много яркого солнца, которое отражается на снегу, а я люблю снимать без яркого солнца. Поэтому долгое время нужно было просто ждать момента, когда можно сделать хорошие фотографии. Ещё я понимал, что много времени и сил было потрачено только на то, чтобы приехать
на Диксон. А у меня было всего три недели, за которые нужно было сделать хорошие снимки. Если ты писатель, ты приехал, посмотрел, подумал и можешь продолжить работу вне места. Если ты фотограф, ты должен работать только на месте. Поэтому я всё время нервничал, думал, что времени мало, нужно сделать хороший снимок и сегодня, и завтра, иначе проекта не будет. Я говорил себе: завтра будет больше удачи, завтра нас куда-то пригласят или я увижу более интересную картину во дворе, и снимок получится.
Есть ли образ места, образ Диксона, который ваша камера так и не смогла уловить? Или который она в принципе не может уловить? После нашей поездки мне показалось,
что фотография не может передать, что такое полярная ночь, потому что она
это во многом ощущение, а не картинка.
— Это хороший и сложный вопрос. Может быть, мой ответ будет не совсем в том ключе,
в котором вы ожидаете. Была одна история. Антон, один из жителей посёлка, с которым мы познакомились и сдружились, рассказал, как они с друзьями то ли на Пасху, то ли на 9 Мая поехали подальше от Диксона, где есть зимовье. Там они праздновали, веселились и прыгали голышом в сугробы. Для меня это был яркий образ: люди живут на Севере, но всё равно делают такие сумасшедшие поступки. Этот образ ещё долго сидел у меня в голове как нереализованный, я жалел, что не поехал с ними и не сделал снимок. Если отвечать на вопрос в общем...

Каждый раз по дороге из командировки мне кажется, что я не смог передать даже 95% того, что чувствовал, видел, понимал. Это связано с особенностью фотографии как вида искусства: она не может передать запах, голос, тактильные впечатления.
Но когда я пересматриваю фотографии через какое-то время, это проходит, потому что
всё-таки снимки передают внутреннее ощущение фотографа. Правда, со временем я снова начинаю чувствовать, что 95% чего-то важного осталось за кадром.
Как жители Диксона отреагировали на вашу серию?
— Из Диксона проект видели несколько человек. Например, одна женщина, которая работала
в посёлке в гостинице, а потом переехала в Красноярск, увидела фотографии на книжной ярмарке. Ей очень понравилось, она восприняла с юмором и снимки, и текст Урса.
В Красноярске во время Музейной ночи зрители были очень заинтересованы, задавали вопросы, реакция была позитивная. Хотя для меня это был нервный момент — я понимал, что местные жители видели такое много раз. В Оренбурге я делал презентацию проекта для фотографов, на ней больше интересовались техническими моментами. Вообще и в России,
и в Европе серию восприняли хорошо и зрители, и фотографы, и арт-критики. Никто
не говорил: «Это чернуха». Я и не стремился показать Диксон с какой-то негативной стороны. Наоборот, у меня было светлое отношение и к людям, и к месту.
Некоторые швейцарские арт-критики даже считают,
что вся эта история показана в слишком романтическом ключе, мило и красиво, и нужно показывать жёстче
и реалистичнее.
На выставке во Владивостоке был интересный момент. Ко мне подошёл один человек и стал говорить со мной по-русски, а когда понял, что я не могу ответить, удивился: «А, вы не русский? Ваши фотографии выглядят так, как будто сделаны русским фотографом, а не иностранным». Хотя многие, наоборот, говорили, что такие фотографии делают только иностранцы.
-
А вы сами относите себя к какой-либо фотографической традиции или школе? Американской или европейской, например.
— Я не могу сказать, к какой конкретно фотографической школе или традиции я принадлежу. Это задача специалистов в области фотографии, арт-критики. Я занимаюсь фотографией десять лет, и за это время у меня изменились внутренние ощущения от фотографии, идеи, сменились образцы, на которые я ориентируюсь. В начале карьеры я пытался делать чёрно-белые снимки в стиле классического «Магнума» или снимать репортажи, как Анри-Картье Брессон. Но теперь я занимаюсь менее репортажной, минутной фотографией, стараюсь посвятить больше времени одному снимку, подумать над ним. Я следую за своими внутренними ощущениями.

Когда я еду делать проект или репортаж, у меня нет заранее прописанной концепции. Скорее, еду за ощущениями — мне важно следовать за жизнью, а не пытаться изменить её под себя.
Для меня окружающее пространство — это сцена,
на которой появляются люди, пейзаж.
И мне на этой сцене интересно быть
не режиссёром, а актёром.
Я прихожу куда-нибудь с камерой, и это постепенно меняет жизнь вокруг меня — например, так получилась фотография из Диксона, где герои едят шашлыки. Сначала я увидел огонь, подошёл и стал ждать. Пришёл один человек, пришёл другой человек, мальчик забрался
на крышу, и всё заработало — появился образ, которого я ждал.
Что вам важнее запечатлеть — пейзаж или людей? Или, может быть, людей в пейзаже?
— Да, мне скорее важен человек в пейзаже. В начале карьеры я старался подходить к героям очень близко — пытался следовать словам Роберта Капы: «Если ваши фотографии недостаточно хороши, значит, вы были недостаточно близко». Сейчас я понимаю, что близость не обязательно должна быть физической. Ты можешь запечатлеть место, где живёт герой,
и таким образом показать его жизнь, внутренний мир, характер, привычки. Именно поэтому
в последнее время я стараюсь делать портреты в интерьере. Для меня интерьер, как и улица, — это сцена. Даже если снимаю ландшафт, в нём всегда есть элемент, связанный с человеческой жизнью. Снимок пустой школы, например, — это тоже человеческая жизнь, оставшаяся в прошлом.
Какое место или встреча с пейзажем вас больше всего вам запомнились на Диксоне?
— Сложно сказать про какое-то определённое место, весь посёлок был особенным. Но наиболее сильное впечатление оставил момент, когда мы с Урсом пошли с материковой части Диксона на остров. Начался снег, и было сложно увидеть хоть что-нибудь. Небо, горизонт
и земля превратились в единую плоскость, всё было белое. Ты наступал на снег и проваливался, не понимал, куда идёшь, где находишься. Это было пьянящее ощущение. Его не сравнить даже с ощущением от гор.
В тот момент Урс понял, почему на Севере
в лагерях ГУЛАГа не было заборов. Зачем нужны заборы, когда всё равно некуда уйти?
Если бы вы могли сказать о Диксоне всего одно слово, какое бы слово это было?
— Конечно, первое, что приходит на ум, это «холод». Но это слишком простое определение. Диксон как место тесно связан с моим проектом, а проект очень сильно изменил мою жизнь
с точки зрения карьеры, потому что был большой успех и в Швейцарии, и в России; он повлиял и на мою личную жизнь. Поэтому — «перемены».
Беат Швайцер о любимых фотографах:

«Мне довольно сложно перечислить имена моих самых любимых фотографов. Этот список часто меняется. Мне нравится изучать и разглядывать различные виды фотографии — например, работы коммерческих фотографов, рекламу или fashion. В то же время мне нравятся великие классики как XX века, так и нашего времени. Сейчас меня особенно привлекают работы следующих фотографов (это небольшая часть списка)»:
Письма из Сибири
Раз в неделю мы делимся новыми историями и новостями проекта. Оставайтесь на связи!