Надя, здравствуй!

Вот моя заявка на курс.
(Она немного спонтанная)

У меня нет фотографического портфолио в классическом понимании, у меня есть лишь ряд столкновений с чужими и своими семейными фотоархивами (травмами), которые я и по-человечески и профессионально не могу отпустить. Я смотрю на эти архивы и понимаю, что хочу «пережить» их, осмыслить и отпустить. Хочу разобраться в том, что такое фотография в семейном архиве и как она «прорастает» из жизни — в искусство, как она существует между чем-то историческим и персональным, физическим и над-физическим. Мне интересно подумать про природу частной и коллективной памяти, вступить в диалог с историей 20 века и с настоящим. Я знаю, что внутренняя работа, которую делает человек, работая над проектом — это только его работа. Но сейчас мне не хватает понимания фотографии как медиума, современных процессов в фотографии, знаний в области современного искусства, которые помогли бы мне найти подход к каждому из архивов.

Мне важно также, что все эти архивы, даже чужие, - это то, что интересует меня не в рамках своего проекта, журналисткой или исследовательской работы. Это уже тот род материала, с которым хочется разбираться наедине, доставая из себя автора —человека, который приходит к собственному высказываю о человеке, мире (и в нашем случае — фотографии) через осмысление и проживание чего-то важного для него. Для меня это важно, так как я всегда работаю в команде, и мы делаем что-то вместе. Есть вещи, над которыми мне бы хотелось подумать (и взять на себя полную ответственность за результат) самостоятельно.

Для меня немаловажно и то, что я ощущаю, что могу «преодолеть» эти архивы через искусство и географию, что путешествия могут быть моим методом анализа. Мне хочется вырваться из своего понимания архивной фотографии как просто «старой красивой карточки с ностальгическим ореолом».
Рассказываю о своих и «не своих» архивах, для работы над которыми мне бы хотелось углубиться в фотографию и искусство.

1.

Семейные архивы
полярников острова Диксон


Одна из частей нашего большого проекта о Диксоне в «Сибири и точке» — это интервью с полярниками острова Диксон и снимки их семейных архивов. Я случайно собирать искать их в «Одноклассниках», когда искала какую-то информацию или человека. Процесс увлек меня на несколько месяцев, после которых я поняла, что я работаю не только с фотографией, но и с коллективной травмой советских полярников, которые тяжело переживают расставание с Севером после 1990-х. В частности, собираю снимки обжитого острова Диксон, который сейчас стоит совершенно пустой и тихий, такой арктический Детройт. В моей голове возник образ (именно так — визуальная картинка, не идея и не проект): огромный заброшенный остров, а в каждом заброшенном доме, в каждой квартире — фотографии людей, которые жили в этих пустующих сегодня диксонких домах. Как будто люди, которые когда-то покинули Север, вернулись домой.
Цифровые фотографии современного острова - не мои,
привожу их здесь в качестве иллюстрации к рассказу о заброшенном острове
Для меня это образ «ожившего» фотографией Диксона — это диалог, в который хочется вступить. Например, у меня есть к Северу такой вопрос: география сильнее истории? Живые люди не живут долго на Севере, чаще всего они уезжают (или остаются, но на вахте, а это не дом). Сможет ли Север принять «фотографических» людей? Семейные снимки, защищенные от снега и ветра самыми прочными материалами, тоже когда-нибудь исчезнут с этого острова, как и люди и снова география возьмет верх над историей?

Общаясь с полярниками, я поняла, что та травма, которая открылась мне через архивные фотографии, не надуманная. Многие из бывших жителей Диксона годы и годы тоскую по острову, не могут приехать или не решаются приехать («нам больно смотреть на эти рутины»). Фотографически оживший остров мог бы быть стать для них чем-то вроде музея, который помог бы «отпустить» их исторические травмы.

Конкретной идеи о Диксоне у меня нет. Есть только образ и желание вступить в личный диалог с Севером, который мне хоть и не до конца понятен, но внутренне очень близок, а также исследовать эпоху советских полярников, время освоения людьми Арктики.

2.

Семейные архивы
тофаларов


Три года назад я побывала в Тофаларии — горно-таежном районе Иркутской области, где живут тофы — коренной малочисленный народ Сибири. Тофалария — это Восточные Саяны, абсолютно дикая непроходимая тайга, посреди которой есть три деревни, появившиеся после революции (до этого тофы просто кочевали): Алыгджер, Нерха и Верхняя Гутара (я была в последней). Тофов осталось меньше тысячи, носителей языка — меньше 30 человек. Этнографы дают этому народу еще 20-30 лет, после которых, скорее всего, наступит почти полное обрусение молодого поколения, а старожилов не останется совсем.
Здесь все фото мои
Две недели я жила в деревне, общаясь с местными жителями. У некоторых я просила посмотреть семейные альбомы, которые отсняла просто «для информации», чтобы было чуть больше материалов для статьи. Уже по приезду, когда взялась за расшифровку интервью, я поняла, что эти семейные альбомы говорят гораздо больше о тофах и их судьбе в 20 веке, чем все мои разговоры с местными. И я поняла, что эти архивы, возможно, то немногое живое, что может остаться после тофов. Монографии — это науку этнографию. Небольшие архивы в краеведческих музеях (я поработала с иркутским) — это фотоотчеты к музейным экспедициям. Современная журналистика — это про социальное в 21 веке («как бедно живут наши деревни»).

И в связи с особенностью этих семейных альбомов у меня возникает много вопросов, как с ними можно работать. Во-первых, эти альбомы собраны как бы и не тофами. Многие снимки делали туристы и исследователи, когда бывали в Тофаларии (высылали карточки почтой). Некоторые снимки подарены людям профессиональными фотографами. Есть фото на паспорт. Есть постановочные снимки из фотосалонов. Фотография никогда не была естественной частью жизни этого кочевого народа, но она в какой-то момент вторглась в эту жизнь, появились альбомы. Но нужна ли тофам фотография? Это для меня вопрос. Когда я смотрела семейные альбомы (которые оказывались и не альбомами, а просто стопкой карточек в мешке/коробке/чемодане), мне так не показалось.

3.

Семейный архив
папиных фотографий


Здесь выборка фотографий не репрезентативна, к сожалению, так как часть архива еще у мамы (в частности слайды и проектор).
"Придумаешь, что с ним делать, тогда заберешь".
Это самый сложный для меня архив, потому что он — про мою семью. Мой отец был туристом из поколения 80-х, когда были популярный КСП, бардовская песня, пленочная фотография и туризм. Когда я была маленькой, он ходил в горы и на сплавы и брал меня с собой. Он сам шил нам тканевые рюкзаки (мой остался у нас как реликвия) и палатки. Он хотел, чтобы я увидела мир.

Папа умер почти 4 года назад. Спустя некоторое время после его смерти я перебирала его вещи и нашла коробки с фотографиями, которые я видела в детстве, но про которые забыла в юности. В этих коробках оказались черно-белые снимки из разных походов отца и цветные слайды. 4 года я была не готова работать с семейным архивом, потому что он для меня— это не просто «помнить фотографией» или что-то ностальгическое. Это некий Другой, который ждёт, когда я вступлю с ним в диалог, чтобы разрешить те вопросы про семью и себя, которые меня волнуют. Последние 4 года я много путешествую и все чаще пытаюсь понять, в чем общность и разность наших с папой путешествий и шире — наших культурных эпох? Являются ли дети проекцией своих родителей, и как семейное воспитание влияет на то, какие жизненные стратегии мы выбираем и почему мы их выбираем? Каким был мой отец в молодости? Это только часть болезненных вопросов, которые появляются у меня, когда я начинаю «говорить» с этим Другим, с архивом. Думаю, внутри меня их гораздо больше, только я пока не решаюсь их задать (например, почему папа начал жизнь путешественником, а закончил алкоголиком?). Но знаю, что ответы нужно искать, не просто расклеивая старые снимки по фотоальбомам, не просто сортируя их, каталогизируя, уточняя даты и локации походов. Для этого потенциального диалога с архивом нужна не только фотография, но и что-то кроме. Возможно, география. Возможно, текст. В любом случае я знаю, что мне нужно «преодолеть» этот архив, чтобы переварить какую-то важную часть своей жизни. И сделать это нужно не только фотографическими методами. Какими я пока не понимаю.
Помимо личного интереса к архиву у меня есть и исследовательский. Каким было поколение туристов 1980-х? Романтика советских походов – это больше про государство и его исторические стратегии или больше про людей определенного поколения? У нашей семьи есть много друзей, из того поколения, у которых сохранились фотоархивы. Можно даже сказать, что тот маленький город, откуда я родом, строился этими романтиками-туристами. И в этом смысле история нашего архива — это и личное и коллективное (хотя, впрочем, и это — только предположение).